ВОЛХОВСКИЙ ФРОНТ

Карта расположения войск  Чудово — Новгород 1942 год 

382-я стрелковая дивизия занимала позиции на восточном берегу Волхова, у Березеева. Бойцов в ней было одиннадцать тысяч с лишним. Пушки, миномёты, пулемёты — всё по ведомости, всё как положено перед наступлением. Бумага любит точность. На бумаге дивизия выглядела внушительно. Но война очень скоро проверяет не цифры, а людей.

На исходных позициях бойцы вырыли землянки, углублённые ниже уровня земли. В каждой помещалось по девять человек — в три яруса. Внизу человек потел, наверху другой дежурил с пулемётом и мёрз за всех. Впереди, у реки Волхов, оборудовали наблюдательный пункт и провели к нему телефонную линию. Телефон тогда был тонкой нитью между живыми и теми, кто ещё не знал, что уже погиб. 

Противник также готовился к советскому наступлению. Скрыть направление главного удара было практически невозможно: земляные работы при подготовке плацдарма неизбежно выдавали намерения наступающих.

Вот как об этом вспоминал командующий Волховским фронтом Кирилл Афанасьевич Мерецков: «Немецкой разведке удалось обнаружить не только подготовку фронта к наступлению, но и довольно точно установить основное направление удара».

Карта расположения войск 

292 сп1269 батальона

Первый эшелон армии уже сражался за реку. Части выходили к Волхову, цеплялись за западный берег, брали и теряли клочки земли, называвшиеся плацдармами. 382-я стрелковая дивизия пока оставалась во втором эшелоне, в резерве. Ждали приказа. А на войне нет ничего тяжелее ожидания, когда впереди уже идёт бой. 

Слева разворачивалась 2-я Ударная. Она пошла и сумела зацепиться за тот берег у Ямно. Там прорвали передний край немецкой обороны. Севернее, у Водосья, атаки 59-й армии шли труднее. Было решено перебросить 366-ю и 382-ю туда, где штаб ожидал успех. Так на войне бывает часто: сегодня ты в резерве, завтра уже идёшь в прорыв. 

К 17 января 1942 года дивизия сосредоточилась у Шевелёва. Затем была переправа на западный берег — снег, неразбериха дорог, обозы, батареи, раненые, идущие навстречу. 

22 января дивизия вместе с 59-й бригадой и танками начала наступление на Спасскую Полисть. Советским частям удалось перехватить железную дорогу Чудово — Новгород южнее станции. В атаку шли врассыпную, по открытому полю. Земля не давала укрытия — только воронки от прежних разрывов. 

Противник — 215-я пехотная дивизия вермахта, в состав которой входили 435-й, 380-й и 390-й пехотные полки, а также 215-й артиллерийский полк, — открыл плотный стрелковый, пулемётный, миномётный и артиллерийский огонь. Над фронтом шли самолёты, расстреливая наступающих сверху. Всё летело вверх — снег, земля, люди.

Новички метались под огнём, ещё не умея вовремя лечь или вжаться в землю. Их быстро обучала смерть. Так 382-я стрелковая дивизия приняла своё боевое крещение — среди чёрных воронок, в снегу, перемешанном с землёй и кровью. 

Спиридон Полищук.1942 год. 

Фотография из семейного архива 

Положение частей 59 А на 25.1.42   

Потом был рейд полка левее Спасской Полисти. Части пытались прорваться к Любани, чтобы разжать кольцо блокады Ленинграда. Здесь каждый метр доставался слишком дорого 

На рассвете два батальона 1269-го полка пошли вперёд. Люди шли врассыпную, а смерть собирала их обратно. Бойцы перерезали шоссейную и железную дороги и вошли в лес, стало тихо, словно война потеряла нас. 

Под Спасской Полистью, бойцы дрались ожесточённо, почти без передышки. Обыкновенно наступление длилось несколько суток. Противник — пехотные части вермахта — держался цепко и упорно, как держится армия, понимающая цену этой дороги и этого рубежа. 

Ночью бойцы ползали между телами и трогали лежащих: кто шевельнётся — тот жив, кто замёрз неподвижно — тот уже числится у вечности. В одном из таких боёв, 2 февраля, младший лейтенант Спиридон Полищук был впервые ранен.

«Так сложилась обстановка, — рассказывает Спиридон Кириллович, — мы стояли в обороне. Но это было не просто сидение в окопах. Это была война. Я тогда уже командовал стрелковой ротой. Было мне двадцать лет, а в подчинении — люди, годящиеся мне в отцы. Народ серьезный, они войну понимали как работу. Очень опасную, но работу, которую надо уметь делать. И эта их серьезность передавалась нам, молодым командирам взводов и ротам.» 

Перед фронтом 59-й армии стояли 61-я и 215-я немецкие пехотные дивизии. Шестьдесят первая была уже потрёпанной — уставшей, пережившей зиму и волховские болота. А вот 215-я прибыла недавно, из Франции. Свежая, хорошо укомплектованная. Немцы заняли оборону по Волхову спокойно и основательно, словно устраивались здесь надолго. 

215-ю дивизию готовили к обороне. Поэтому у неё было больше пулемётов, тяжёлого оружия и миномётов, чем обычно. Немцы умели вкапываться в землю — и вкопались прочно. Каждая просека простреливалась, каждая дорога была заранее пристреляна. Стоило показаться группе людей — сразу ложились мины, а затем начинали работать пулемёты. Особенно страшно было у узкого коридора: там смерть стояла непрерывно. 

Немцы сидели на сухих местах, на песчаных грядах, а красноармейцы шли через воду и чёрную жижу, по колено в болотной тине. Люди падали, поднимались, тащили раненых, ящики с патронами, телефонные катушки. 

А у немцев в тылу было Чудово. Железная дорога работала почти без перебоев. Пока в котле таскали снаряды на себе по двадцать километров, немецкие эшелоны спокойно подвозили боеприпасы, продукты, пополнение. Дождь, распутица, разбитые дороги — всё это значило для них гораздо меньше. 

В этом и была страшная разница. У одной стороны ещё оставались резервы, снаряды, связь с тылом. У другой — только люди. Измождённые, голодные, по пояс в ледяной жиже болот, они всё ещё стреляли и держались за этот клочок леса, уже понимая: выбраться отсюда удастся немногим.

Так тянулась зима сорок второго года. Люди худели. Лошади грызли сбрую, потом пришёл черёд и самих лошадей — ели всё: мясо, кожу, жилы. Землянки рыли штыками, потому что лопат давно не хватало. Телефонная связь рвалась по нескольку раз за день, и связисты снова ползли под огнём искать обрыв. Когда удавалось отойти чуть назад, к кострам, люди засыпали сидя и прожигали на себе валенки и шинели. Потом возвращались на передовую и снимали обувь с убитых. Ещё вчера человек курил рядом, ругался, делил махорку, а сегодня от него оставались только сапоги, ремень да патроны.

Убирать мёртвых с переднего края почти не пытались. Чтобы вытащить одного убитого, нередко приходилось класть рядом ещё двоих живых. Стоял сладковатый трупный запах смерти — тяжёлый, липкий, с примесью сырой земли, везде в снегу и чёрной воде лежали погибшие, заносимые землёй, забытые без похорон и без имени. Будто человек может исчезнуть не только из строя, но и совсем — бесследно.

Патронов выдавали по две обоймы на бойца, и каждый выстрел берегли почти как хлеб. А жизнь держалась уже не пайком, не приказом и не надеждой на скорую смену. Держалась она чем-то другим — тихой, упрямой работой сердца, которое, несмотря ни на что, продолжало биться в человеке.

С марта противник стал наносить сильные контрудары по флангам 2-й ударной армии. 19 марта немецко-фашистским войскам удалось перехватить важные коммуникации армии у основания её прорыва.

27 марта войска 52-й и 59-й армий пробили 3-5-километровую горловину, соединившую 2-ю ударную армию с фронтом, однако положение армии оставалось сложным. Оно стало ещё более тяжёлым с началом весенней распутицы, когда испортились дороги и колонные пути, проложенные через болотистые участки местности и лесные массивы. Нарушились снабжение, связь и управление войсками. 

14 апреля Полищук был ранен во второй раз — уже под Любанью. Между первым и вторым ранением уместилась целая война. Атаки, откаты, ночные переходы, мокрый снег, чёрная вода в воронках, лица товарищей, которых ещё вчера видел рядом, а сегодня уже нет.

30 апреля наступление в районе Любани было прекращено. Любанская наступательная операция завершилась.

Командующий Волховской оперативной группой генерал-лейтенант М. С. Хозин не выполнил директивы Ставки об отводе войск армии. В результате она оказалась в окружении. Принятыми командованием Волховского фронта мерами удалось создать небольшой коридор, через который выходили разрозненные группы изнурённых и деморализованных бойцов и командиров. 

Бойцы шли лесами, как заблудившийся в самой войне народ, который потерял не дорогу, а цель. Тогда уже мало кто понимал, где передний край, а где тыл. 

На третьи сутки люди уже спали на ходу. Те, кто покрепче, толкали сонных обратно на тропу Но крепких уже почти не осталось — оставалась только разная степень слабости. Кто то падал через каждые сто шагов и долго не понимал, зачем его поднимают.

На четвёртые сутки зажгли костры. Люди подходили к огню и засыпали стоя. Кто-то бормотал во сне, кого-то невозможно было добудиться. А утром снова поднимались и шли дальше, потому что оставаться было нельзя. 

На пятые сутки люди стали падать прямо в снег и замерзать.

 Человек ложился в снег и уже не вставал.

Ночью они шли напролом к своим и нарвались на немцев. У тех горел большой костёр. Вокруг стояли солдаты и грелись, как обычные люди. Наши прошли мимо них, в темноте, почти у самого света.  От большого огня их никто не увидел, а может и не захотели видеть, хотелось одного — дожить до утра.